Из записок графа М. Д. Бутурлина

“Около масленицы или в начале поста того 1828 г. умер мощный еще по летам московский старожил Степан Степанович Апраксин при странном следующем обстоятельстве. Он сам предсказал свою кончину несколько дней вперед, потому что явился ему давно умерший приятель его, обещавший (как уверял Степан Степанович) при жизни исполнить такое предуведомление в подлежащее время. Это рассказывали тогда по Москве, и помнится мне, что тогда говорил о том в доме Чернышевых Яков Федорович Скарятин, когда С. С. Апраксин был труден, но еще жив. Об ожидании С. С. Апраксиным явления ему того лица перед кончиною я знал с детства моего из рассказов о том Мальцевых. Понимайте, как хотите, но это так.
Бывал я иногда у княгини Елизаветы Ростиславны Вяземской, матери павлоградского моего товарища. Княгиня Елизавета Ростиславна, урожденная Татищева, внучка известного историка этой фамилии, рассказывала следующее о смерти деда. Жил он в своей подмосковной и хотя был преклонных уже лет, но пользовался хорошим здоровьем. Встав утром в одно из воскресений, он пошел в церковь и перед обедней сказал священнику, что желает немедленно исповедоваться и причаститься Святых Тайн, потому что видел во сне, что он должен умереть в этот самый день, хотя вовсе не чувствует себя больным. Исполнив этот христианский долг, он после обедни пошел домой, напился по обыкновению чаю, после чего, сделав последние распоряжения, созвал всех своих семейных и прислугу, простился с ними, прилег и послал за священником, чтобы собороваться или читать отходную над ним молитву, и вскоре потом испустил дух.
Сообщено мне это старицею Натальей Федоровной Крыловой, слышавшей этот рассказ от самой княгини Елизаветы Ростиславны”.

“В 1874 году в Париже умерла сестра моего мужа, Екатерина Андреевна Ш-ская. В то время в нашем губернском городе Симбирске проживала одинокая старушка, г-жа Узатис, пользующаяся покровительством и некоторою помощью со стороны гг. Ш-ских, но по слабости зрения, а главное — по плохой своей грамотности не бывшая с ними в переписке и потому не знавшая о только что случившейся кончине г-жи Ш-ской.
Однажды в сумерки г-жа Узатис видит кого-то, входящего к ней в комнату.
— Это ты, Ариша? — спросила она, думая, что это пришла женщина, прислуживавшая ей, но, не получая ответа, старушка стала вглядываться в подвигающуюся к ней ближе особу и, узнав вошедшую, пошла ей навстречу, радостно воскликнув: — Голубушка моя, Екатерина Андреевна, давно ли вы приехали?!
Но та, к которой относились эти слова, попятилась немного назад от распростертых объятий старушки, почти касавшихся ее, и вдруг исчезла. Видение свое г-жа Узатис тогда же рассказала нескольким лицам, описывая, в каком костюме ей “почудилась” Е. К. Ш-ская: “Широкий распашной серый капот, отделанный малиновым… На голове белый чепчик…”
Несколько времени спустя муж покойной, имея поместье в нашей губернии, проездом через Симбирск навестил г-жу Узатис. Когда она стала ему рассказывать о том, что, не зная еще о смерти его покойной жены, она видела Е. А. вошедшею в комнату, где никого, кроме самой г-жи Узатис, не было, и стала описывать одеяние покойной, Ш-ский резко остановил старушку:
— Тут, во всяком случае, не все верно! — сказал он. - Правда покойную одели в серый шелковый капот, действительно отделанный малиновым, который я, по ее желанию, готовым купил ей незадолго до ее кончины, но она носила его всегда с кушаком, купленным яри капоте, и умершая была им, конечно, подпоясана. Если предположить, что действительно это она вам явилась в том именно одеянии, в котором ее положили в гроб (чепец тюлевый действительно был на нее надет), то на ней непременно должен бы быть и кушак!
— Уж не знаю, почему она явилась мне без кушака, но я видела ее в капоте, который не был подпоясан и широко развевался на ней! — стояла на своем г-жа Узатис.
По возвращении в Петербург к своей осиротевшей семье, переехавшей туда после кончины матери, г-н Ш-ский, которого все-таки поразило то, что его покойная жена показалась в том приблизительно костюме, в который ее одели уже мертвую, обратился к горничной, бывшей при Е. А. до самой последней минуты ее жизни:
— Дуняша, капот, в который ты одела покойную, имел кушак, и ты им ведь подпоясала ее, не так ли? — спросил он.
Немного оторопев, Дуняша отвечала:
— Да, кушак действительно был.., но… я забыла надеть его на Е. А… Я была так растеряна, что позабыла о кушаке… Пожалуйста, простите меня!
— Где же этот кушак?! — более и более удивленный, спросил г. Ш-ский.
Дуняша пошла в комнату, где хранились сундуки с вещами, и принесла именно тот малиновый шелковый шнур с кистями, составлявший принадлежность достаточно хорошо знакомого г-ну Ш-му капота, приобретенного им самим по желанию уже почти умирающей жены, вдруг пожелавшей иметь новое платье, временно почувствовав некоторое улучшение, как это бьюает с чахоточными.
В то время я была в Петербурге и рассказ этот слышала от самого г. Ш-ского, находившегося тогда под первым впечатлением этого факта, сильно поразившего его.
Подробности туалета в этом случае имеют огромное значение. Явись Е. А. Ш-ская в каком-либо знакомом г-же Узатис платье, г, Ш-ский мог бы подумать, что старушка заснула и во сне видела его покойную жену. Но в том-то и дело, что о серого цвета капоте именно распашного фасона и, главное, об отсутствии кушака г-жа Узатис ничего не знала. Эти детали туалета появившейся г-жи Ш-ской послужили верным доказательством появления именно этой отошедшей. “Кушак”, как ни ничтожен он был сам по себе, сыграл большую роль в жизни г. Ш-ского, взгляды которого внезапно получили другой оборот, и умер он, вполне веря, что индивидуальная жизнь не имеет предела”.